Стены на костях

  Дата публикации: 28 Март 2013 l автор:

Летом прошлого года я присутствовал при закладке нового сруба в деревне. В восточном углу дома будущий хозяин вырыл ямку и бросил горсть монет.


— Зачем? — спросил я.
— Так положено, — ответили мне.

Кем? Когда? Почему? — ответить никто не мог. Положено — и все.

Пришлось выяснять это самостоятельно. Правда, раскапывая древнегреческие города, я уже сталкивался с чем-то подобным: находками монет в фундаментах. Тогда это объяснялось просто: на счастье. Чтобы дом стоял на деньгах. Но все оказалось гораздо сложнее и куда как древнее денег.

Еще один из первых и виднейших археологов СССР, автор учебника по археологии, А. Арциховский писал: «Неизвестно, чем вызваны погребения, встречаемые в мустьерских стоянках разных стран: страхом перед  мертвым, заботой о нем или просто желанием уберечь покойника от зверей. Во всяком случае эти погребения дали нам основной антропологический материал по неандертальскому человеку».
Несуразностей тут две.

Как ни странно, даже не археологи первобытного общества, а современные этнографы и историки культуры. Именно они наткнулись и заинтересовались древней и жестокой тюрингской легендой.

Чтобы сделать замок Либенштейн неприступным, за большие деньги купили ребенка и решили замуровать в стену. Пока каменщики делали свое дело, ребенок сидел в нише и ел пирог. Иногда он кричал находившейся рядом матери: «Мама, мне тебя видно… Мама, мне все еще тебя видно… Мама, я вижу тебя в щелочку… Мама, а теперь я ничего не вижу».

Вскоре выяснилось, что подобные обряды были не только у немцев, а у всех народов Европы без исключения. Стены Копенгагена, например, несколько раз обрушивались, пока строители не прибегли к радикальному средству: взяли невинную голодную девочку и посадили за стол с игрушками и кушаньями. Пока девочка насыщалась и играла, двенадцать (сакральное число?) рабочих сложили свод. Затем во все время возведения стен около склепа играла музыка, чтобы заглушить вопли несчастной. В итальянских преданиях можно найти историю о мосте через реку Арту, который все время обрушивался, пока в него не заложили жену строителя. Мост стоит, но его периодически трясет от рыданий ипроклятий несчастной женщины.

В Шотландии вам и сейчас расскажут, что древние пикты орошали человеческой кровью закладку всех своих построек. В Англии помнят о  Вортингерне, который не мог закончить башню, пока не пролил на фундамент кровь ребенка, рожденного матерью без отца. Даже святая Колумба зарыла святого Орана живым в основание своего монастыря, чтобы умилостивить духов земли, которые злокозненно разрушали ночью построенное за день.

Ничем не отличались и славяне. В Сербии три брата решили построить крепость Скадру, но злая вила-русалка год за годом разрушала то, что возводили, триста каменщиков. Пришлось умилостивить злодейку
человеческой жертвой. Решили, что ею станет жена того брата, которая первой принесет  рабочим пищу. Братья поклялись хранить решение в тайне, но двое старших предупредили жен, и, когда жена младшего пришла на стройку, ее тут же замуровали в стену. Правда, женщина умолила оставить небольшое отверстие, через которое она могла бы выкормить грудью недавно родившегося ребенка. До сих пор сербские женщины приходят к источнику, который течет по стенам крепости и имеет цвет молока из-за примеси извести.

Славянские князья, приступая к закладке детинца и соблюдая обычай, посылали дружинников на дорогу с приказом схватить первого ребенка, который им попадется. Судьба ребенка очевидна, как очевидно второе название русских кремлей.

В 1463 году крестьяне, обитавшие по реке Ногат (Польша), решили поправить плотину. «Знающие» люди посоветовали им бросить туда какого-нибудь человека, чтобы плотина была крепче. Крестьяне так и сделали: напоили нищего и закопали живым.

Обычай этот оказался столь живучим в Европе, что даже в 1843 году жители германского Галле предлагали в основание нового моста заложить ребенка. Этого, однако, не сделали, посчитав варварством.

Не стоит думать, что обычай закладки жертв для прочности фундамента (особенно культовых зданий) характерен только для Европы. Его нетрудно проследить по всему миру.

В Японии еще в семнадцатом веке существовало поверье, что стена, возведенная над добровольной человеческой жертвой, предохранит будущих хозяев от несчастий. Для этого отыскивали самого несчастного невольника и заваливали его камнями в фундаменте.

В Полинезии от миссионеров не скрыли тот Факт, что опорная колонна храма Мавы воздвиг над телом человеческой жертвы. Другой священник был очевидцем того, как при сооружении Большого дома на острове Борнео вырыли яму для центрального столба и туда опустили девушку-невольницу. Сам столб висел над ямой; когда веревки перерезали, столб раздавил девушку.

В Бирме миссионер Мэсон слышал от очевидцев, что при строительстве новых ворот в городе Тавойя в каждую яму бросили по преступнику, желая умилостивить демона. В Мандалайе утопили королеву в Бирманском рву, чтобы сделать город неприступным.

Радже Сала-Бину никак не удавалось построить крепость в Пенджабе, юго-западный угол все время разрушался. Тогда раджу убедили, что единственный выход — это пролить кровь единственного сына. Такого отыскали у какой-то вдовы и убили.

Дж. Фрэзер приводит историю беглого матроса Джона Джэксона, который два года жил среди дикарей острова Фиджи. «Во время его пребывания на острове туземцы стали перестраивать дом местного вождя племени. Однажды, находясь близ места постройки, Джэксон увидел, что привели каких-то людей и заживо закопали их в ямах, где были поставлены столбы для дома. Туземцы пытались отвлечь его внимание от этого зрелища, но он, желая убедиться в подлинности
факта, подошел к одной из ям и увидел стоящего в ней человека, обхватившего руками столб, с головой, еще не засыпанной землей. На вопрос Джэксона, почему они зарывают в землю живых людей, дикари ответили, что дом не сможет долго продержаться, если люди не будут постоянно поддерживать его столбы. Когда он затем опять спросил, как могут люди после смерти поддерживать столбы, то фиджийцы объяснили ему, что если люди решились пожертвовать жизнью, чтобы подпирать столбы, то сила жертвы побудит богов сохранить дом и после их смерти».

Про Америку и говорить не приходится. Индейцы приносили жертвы так часто и столь многочисленные, что жесткость по отношению к ним со стороны конкистадоров, возможно, и объясняется индейским же отношением к человеческой жизни. (Вот пример подобного отношения. Четверо индейцев переносили через реку конкистадора и решили экспериментально проверить, правда ли, что испанцы бессмертны. Опустив его голову в воду, они выждали некоторое время и вынесли свой груз на берег. Три дня они ждали, не очнется ли «бессмертный», после чего двинулись дальше и, придя, рассказали об этом испанцам.)

Как видно, обычай приносить жертву при закладке зданий не изжит до сих пор, только в некоторых местах он принял более мягкие формы.

В Германии, например, при закладке мостов злому духу обещают в жертву христианскую душу, но обманывают и по готовому мосту первым пускают петуха (вероятно, после многолетних войн с Францией).

В России в построенный дом первой запускают кошку, стараясь обнаружить нечистую силу, которая не даст жить. В других странах кошку заменяет собака.

В Дании под алтарем новой церкви зарывают агнца, чтобы церковь стояла дольше. Известен случай, когда на вновь обустроенном кладбище первой похоронили живую лошадь.

В современной Греции строители на первом заложенном камне приносят в жертву ягненка или черного петуха — символ черных сил. Там же сохранилось поверье, что первый, кто пройдет мимо начавшегося строительства, долго не проживет.

Из всего вышеизложенного понятно, откуда взялись многочисленные предания и истории о привидениях и призраках, разгуливающих по подземельям дворцов, замков и монастырей: старые стены трескались, в нишах находили кости, часто в цепях, остальное уже додумывали человеческая фантазия и страх.

Мне известна в Москве одна старинная усадьба, где лет двадцать-тридцать назад в стене обнаружили женские кости и башмаки — все, что не истлело. История их обнаружения тем более странна и необычна, что человек, передавший ее, — скептик и на мир смотрит через призму физического фа культета, который и окончил. Наконец, он главное действующее лицо в ней и вспомнил, только когда я рассказал ему о детинцах на детских костях.

«Я работал в управлении делами, директором которого был мой дядя со стороны матери, но это особенно не афишировали: такие времена были. Однажды вечером понадобилась ему справка, а она лежала у меня в сейфе, в министерстве, и ключ был у меня. Делать нечего, поехал.

Зимний вечер, снег, вьюга. Приезжаю. Конечно, некоторый переполох. Сторож у нас был старый и после семи вечера всегда находился в подпитии. Фамилия его Шмулев. Он засуетился, включил фонарь, чтобы не включать общий рубильник и не отключать сигнализацию, и мы отправились на второй этаж. Лестница огромная, темно, в окна вьюга стучит, стекла звенят. Но на нервы мне это не действовало. Шмулев отпирает одну дверь, другую. Когда мы входили в мой кабинет, то увидели, что кто-то как бы серый выходит в противоположную дверь. Я решил, что это тень от фонаря. Даже не вздрогнул, а подошел к сейфу, присел и говорю:

— Шмулев, посвети сюда.

Едва я присел и воцарилась тишина, как совершенно явственно послышались в соседней комнате шаги, — Шмулев, — говорю, — там кто-то есть.

— Нет, никого нет. Наверное, ветер, думаю.

Нашел бумаги, запер сейф, только хотел встать, слышу, что там не только шаги, а и стулом кто-то двигает.

— Шмулев, разве ты не слышишь?

— Слышу, — отвечает. — Ну что, пойдемте?

— Как так? Посмотрим.

Тут он скорчил недовольное лицо.

— А ну ее. Чего смотреть? Нехай ее.

— Ты про кого?

— Да про бабу, что тут ходит.

— Что ты несешь? Какая баба? Гони ее вон! Он вытянул шею и повел носом.

— Как ее выгонишь, коли она не живая?

— Ну-у, опять нализался!

— А вы спросите других сторожей. Как девять часов ударит, так и пошла стучать по всем кабинетам… И ребеночек на руках.

Меня взбесила эта глупость.

— Идем!

И опять, едва мы вошли в соседнюю комнату, я увидел, как кто-то промелькнул к двери и скорыми шагами направился туда. Сзади ковылял Шмулев и все твердил:

— Оставьте вы ее, товарищ начальник, ну зачем вам?

В третьем кабинете я уже ясно видел, как между столов, торопясь и кутаясь, шла невысокая худенькая бабенка в платке на голове, в кофте, с чем-то, завернутым в одеяло.

— Что тебе надо? Пошла вон! — крикнул я.

Она на секунду остановилась, испуганно оглянулась и затем, быстро семеня ногами, пошла по коридору. Я за ней.

— Стой! Кто ты? Как попала сюда?

Но она не оборачивалась, не останавливалась. Я решил догнать ее во что бы то ни стало, завести ее в тупик. Но тут-то и произошел казус. Она, очевидно, прошла сквозь запертые двери, и я остался ни с чем, хотя почти уже дотрагивался до ее плеча. Холодный пот выступил на моем лбу, я растерянно взглянул на Шмулева.

— Ну? — сказал он совсем хмуро. — Взяли? Охота вам со всякой, можно сказать, мерзостью возиться.

— Шмулев, да что же это? — спросил я. — Ты ее часто видишь?

— А кто не видит? Все сторожа видят, в хозяйственой службе видят, когда спирта обопьются и ночуют. Она у них по коридору ходит, она и теперь там…

Я прошел в комнату сторожей и жадно выпил два стакана воды. Второй сторож насупившись писал что-то в книге дежурств или в моем присутствии делал вид, что работает.

— Мы опять ее видели, — сообщил Шмулев.

— То-то я смотрю, как вы воду лакаете, — сказал мне второй сторож.

— А нам каково? На прошлой неделе она заявилась сюда, прямо в дежурку, с младенцем. Никифоров так и грянулся.

— С этим надо разобраться, — решил я.

— А как вы разберетесь? Ходит видение из загробного мира, нас смущает. Что ж тут поделать? Разве молебен отслужить, да не позволят. Но в таких случаях и молебен не помогает: это ведь не наваждение, а самый натуральный покойник.

— Нет, надо разобраться, — настаивал я. — Очень обяжете. А то дежурить невозможно без бутылки…

Министерство наше расположено в старинной городской усадьбе, образующей флигелями полукруг, с большим внутренним двором. Подвал как будто был еще древнее. Только этот факт и заставил меня отнестись к происшествию более серьезно.

Но когда полчаса спустя я рассказал о пережитом в квартире дяди, где.собрались и другие начальники, так как в любой момент их могли вызвать «на ковер», мне не поверили, даже подняли на смех. Тогда я предложил всем пойти ночью в министерство и убедиться. Среди хохота и шуток все согласились и даже заключили пари.

Определен был и день. Я предварительно собрал сведения, где по преимуществу появляется это странное существо. Оказалось, что чаще всего оно блуждало по длинному коридору, вдоль которого располагались хозяйственные службы. Если кто-то показывался в коридоре, баба ждала его приближения, качая ребенка, а затем уходила всегда в одну и ту же сторону откуда пришла.

Собралось нас пять человек, желающих изловить призрак, все — коммунисты. И два сторожа. В десять вечера мы сели в одной из комнат отдела снабжения, достали карты и начали писать «пулю».

Уже одно это обстоятельство показывает, насколько серьезно мы отнеслись к появлению тени.

Немало было смеха и по поводу охотничьего ножа, который я захватил: говорили, что в моей должности надо ходить с плеткой, что советнику по дореволюционной иерархии тем более прилично сражаться с бабами, которые привечают сторожей и хозяйственных забулдыг. Впрочем, на нашем столе тоже стояли коньяк и закуски. Словом, было очень весело до той минуты, когда Шмулев, стоявший у двери, шепнул:

— Идет!

Карты выпали из наших рук. Все побледнели. Я схватился за нож, сторожа включили фонари. Сердце колотилось как барабанная дробь. Мерный стук шагов раздавался явственно и гулко по пустому коридору. Шмулев повернулся ко мне и сказал:

— Ну?!

Я распахнул дверь и вышел в коридор. Она была возле меня и при моем появлении сразу остановилась. Свет фонаря падал на ее старый вылинявший платок. На руках ее что-то шевелилось, завернутое в тряпки. Она смотрела на меня исподлобья, черты лица точно колыхались: то расплывались, то проступали ясно…

Наконец я овладел собой и сделал шаг к ней. Она быстро повернулась и пошла прочь.

— Свети! — крикнул я и кинулся за ней.

Но и она побежала. Свет прыгал вокруг меня и изредка освещал ее спину. Ноги ее шлепали быстро, стуча башками. Ноги были без чулок, худые, посиневшие, а тапки свободно хлябали на них. Я даже видел ее крупную пятку… выскочила на черную лестницу и стала спускаться удивительно, как она не теряла обувь, прыгая через две ступеньки. Один пролет, второй. Она бежит все дальше мы задыхаемся, но бежим: нельзя же терять ее из вида. Я опережаю всех и все еще вижу ее. Последний поворот, и я наткнулся на какую-то дверь — дальше хода нет.

Подбегает Шмулев с фонарем. Это дверь в подвал, объясняет он, Вокруг голые стены, в углу — транспаранты, на двери — амбарный замок. Мы столпились. Что делать?

Послали за ключом. Шмулев бегал за ним минут десять, еще повозились, чтобы открыть тугой замок. Наконец дверь пустила. Обыкновенный подвал, красные кирпичи по стенам, внизу белые из камня, запах затхлости и сырости. Огляделись.

— Много не найдем, — сказал кто-то.

А она стоит неподалеку и смотрит на нас. Я — к ней. Она опять повернулась и пошла. Бежать тут неловко: надо прыгать через ящики и мусор. Но и она не торопится: идет в трех шагах от нас. Дошла до одного угла, опять оглянулась и прижалась спиной к стене. Шмулев поднес фонарь чуть ли не к самому ее лицу, она отклонилась и вдруг словно стала уходить в стену, точно ее вдавливало туда, и тут же на наших глазах ушла совсем, осталась только кирпичная стена. Мы стояли молча, будто дожидались чего-то.

— Что же делать? Что там за стеной?

— Земля, — ответил Шмулев, — дом-то за столько лет просел.

Тут я заметил, что в одной руке у меня нож, а в другой — карандаш: я как собрался записывать мизер, так и не выпустил его из рук. Я начертил большой крест на том месте, где она исчезла, и мы ушли.

Позже я настоял, чтобы под моим крестом вынули ряд кирпичей. Постройка была фундаментальная, крепостная. На высоте в полметра от пола было найдено пустое пространство. Там лежали кости женского скелета. Платье и мелкие кости истлели, но башмаки остались. Я побоялся взять их на память. Детского скелета не было. Знакомый историк сказал мне, что башмакам лет двести-триста и такие носила только прислуга в городах.

Потом я тайком отдал их вместе с костями священнику, и тот их отпел и похоронил за мой счет.

Больше я о привидениях в нашем министерстве не слышал. Жалко, что в те времена о таких вещах в печати не сообщали».

По всей видимости, в данном случае мы имеем дело как раз с принесением жертвы, только здесь мать последовала с ребенком. Хотя, зная самодурство наших бар, их склонность к массонским играм и прочему экзотическому сектантству, можно предположить и другое решение.

Для полноты картины надо указать, что существовали и более мягкие формы «жилищного ритуала». В некоторых местах, например, довольствовались цыпленком.

В Крыму при раскопках городища Генеральское в юго-восточном углу помещения было обнаружено ритуальное захоронение собаки. Для этого были вынуты несколько камней из нижнего ряда, образовавшуюся нишу отгородили подтесанной плитой. Затем насыпали ровный слой мелких раковин, на который уложили собаку, сверху ее засыпали толстым слоем золы. В золе нашли запечатанный светильник, небольшой горшочек и чашку. Археологи сразу вспомнили, что еще Два подобных ритуальных захоронения известны по городищу, отождествляемому с Зеноновым Херсонесом, и пришли к выводу, что морские раковины, по всей видимости, символизировали воду; зола и светильник — огонь, а сосуды — достаток в доме. Это атрибуты любого благополучного жилища. Собака же — страж дома, символ безопасности и к тому же спутник Гестии — богини домашнего очага.

Однако самый примечательный факт был отмечен при раскопках в городе Гезере, в Шестине.

Под фундаментом здания С. Макалистер обружил верхнюю часть скелета семнадцатилетнего юноши и два скелета взрослых мужчин, лежавших во всю длину Вокруг них было много глиняной посуды. Рука одного из мужчин была опущена в чашу, чтобы достать пищу и подкрепиться для тяжелой работы подпирания стен. Но если с мужчинами все ясно, то почему с двумя живыми захоронили половину мертвого? К этому надо добавить, что неподалеку С. Макалистер открыл высеченную в скале гробницу, где находились 14 мужских скелетов и верхняя половина скелета девушки в возрасте 14 лет. Обе находки датировались временем до исхода евреев из Египта. Дж. Фрэзер предположил, что хозяин дома и еще кто-то в чем-то поклялись, стоя на трупах девушки и юноши, затем они разрубили или распилили трупы и унесли с собой «свидетелей» клятвы.

Таким образом обряд принесения жертвы для прочности жилища и защиты от посягательств на него злых сил, вероятно, древнейший, который удалось проследить археологически. Разница лишь в том, что неандерталец боялся души медведя, которого убил, чтобы завладеть пещерой, а современный человек трясется от барабашек…

Бацалев В., Варакин А.

planeta.moy.su

Рекламный блок

Прокомментировать

Вы должны быть авторизованы для комментирования.