Хиханьки на все?

  Дата публикации: 12 Февраль 2013 l автор:

«РЖУНИМАГУ» — так в сети принято обозначать реакцию на ту или иную шутку. Не менее распространенные варианты — LOL (аббревиатура, произведенная от «lotsoflaughs» — много смеха),«жжош» (жжешь) и «пацтолом», что символизирует сползание со стула в припадке безудержного веселья. Представляю, как, например, Суворин, прочтя в «Стрекозе» очередной рассказ молодого Чехова, хватается за перо и строчит автору: «Жжешь, Антоша! Пацтолом!»…

Ботинки для Брежнева

Психиатры утверждают: смех — одна из наименее изученных функций человеческого организма. Ученым так и не удалось привязать его к какому-либо из отделов мозга. При этом совершенной загадкой остается и происхождение смеха как варианта социального поведения. Казалось бы, все просто: это реакция на шутку. Однако историки, этнографы и психологи небезосновательно полагают, что у наших пращуров смех далеко не всегда был ответом на услышанную остроту. Да и какие остроты могли быть, скажем, у неандертальцев? Более того, по сей день у некоторых народов сохраняется так называемый «обрядовый» смех. Вы правильно поняли: никаких плакальщиц на похоронах, сплошное «ржунимагу». Да и боевые пляски воинов не сгинувших еще под напором цивилизации племен сопровождаются смехом, при этом обильно покрытые боевыми узорами мускулистые мужчины изображают, как они будут крошить неприятеля в кровавую щепку. Ничего себе шуточки…

Описанные явления обыкновенно объясняют тем, что изначально смех появился как некая защитная реакция. Что-то вроде психологической брони — то, над чем смеешься, уже не сможет причинить вреда. Грубо говоря, заржал в лицо врагу, а у того ножки подкосились, палица из рук вон — хочешь режь его, хочешь — в полон бери. Или тащат мимо отошедшего родича, а ты возьми да засмейся. Нет, не покойнику в лицо, а самой Смерти, и старуха понимает: «Этот так просто не дастся, пойду пока на тех, что пожиже, потренируюсь»…

Каким опытным путем древние люди установили, что смех обезоруживает недругов и отгоняет смерть, понять невозможно. Однако представление о смеха не как о физиологической реакции организма, а именно как о реакции поведенческой, похоже, близко к истине. Потому что созданная человечеством за многие века существования система социальных координат, именуемая юмором, базируется примерно на том же фундаменте. Англичанин Ричард Уайсман выделяет двух «китов», на которых покоятся залежи наших «ржунимагу» —несоответствие и превосходство.

Когда мы слышим что-нибудь несуразное, что-нибудь, не укладывающееся в голове, это, как правило, вызывает у нас удивление, после которого часто следует смех. И тут же мы ощущаем превосходство над героями изложенного сюжета. Мы представляем, как бы вели себя в описываемой ситуации, а скорее просто открещиваемся: я бы такую дурь никогда не сморозил. Но если оставить софистику, то в принципе несоответствие поведения тех или иных лиц принятой нами системе действий и дает чувство превосходства, если угодно —чувство собственной неуязвимости. И мы смеемся над нелепым рогоносцем, не сумевшим отыскать сокрывшегося в холодильнике любовника жены, над стареньким Брежневым, явившимся в Кремль в разных ботинках и неспособным переобуться, потому что дома в прихожей —точно такая же пара. Смеемся над Чапаевым — не тем, что в фильме на лихом коне мчит на ощетинившуюся штыками цепь врагов (эдак и мы бы бесстрашно мчали —в этом сомневаться не приходится), а над тем самым Василием Ивановичем, что путает «патрициев» с «партийцами». И не так уж важно —хорошо ли мы представляем, кто такие патриции, главное, что усатый комдив оказался полным неучем. И понеслось: «ржунимагу» и «пацтолом».

Впрочем, довольно бухтеть по поводу терминологии инфантильных переростков. Это тоже своего рода психологическая защита:мы-то, люди образованные и сугубо культурные, таких слов, конечно не употребили бы, но осознание этого и есть поиск превосходства, что неизбежно указывает на наличие комплексов. Дело не в словах, дело в том, что за ними. А за ними — страх: страх оказаться нелепым, страх состариться и выжить из ума и самый главный страх —страх смерти. Мы, в отличие от волосатых предков, прекрасно понимаем: ни от чего из названного выше смех не спасет, но все равно продолжаем носиться с давно потускневшим оберегом.

Чему смеетесь?

Иммануил Кант полагал, что «смех есть аффект от внезапного превращения напряженного ожидания в ничто». Яркий пример — нервный смех: слушали шорох в ночи, представляли нечто ужасное крадущееся, разумеется, по нашу душу, а потом выяснилось, что это мышь в мусорном ведре возится. Уффф… Как же хорошо. Ржунимагу!

Тоже самое и с юмором: прекрасно понимаем, что не разобраться на восьмом десятке в башмаках — не велика промашка, и дай Бог всякому хотя бы дожить до возраста Леонида Ильича, а ботинки уж дело десятое. Но пока нам смешно: обмишурился-то Брежнев, а мы… Мы молоды, полны сил, задорны и сообразительны — вон, Суворина и Канта к месту и не очень приплетаем…

Без малого сто восемьдесят лет вопиет гоголевский Городничий: «Чему смеетесь? Над собою смеетесь!». А вот и нет: смеемся над чем и над кем угодно, но только не над собой. Так нам, по крайней мере, кажется… Тот же Ричард Уайсман выделяет основные темы, над которыми обычно потешаются люди.
Первая — кто-то (главное, что не мы) творит совершеннейшую глупость;

Вторая —у кого-то в доме цирк с конями, переходящий в бардак, на авансцене —рогоносцы, распутные жены, сварливые тещи. Опять же не про нас: мы рогов отродясь не носили, супруги наши —образчики высокой духовности, а тещи… Тещи, конечно, те еще ведьмы, но ежели чего и задумают, цыкнем так —враз забудут, как в суп плевать.

Третьим пунктом —излюбленная тема, хит всех времен и народов: уже помянутая Смерть. И снова, заметьте, не наша смерть, коли мы еще над ней смеемся…

«Шел трамвай девятый номер,

На площадке кто-то помер.

Тащат-тащат мертвеца,

Ланца-дрица гоп-ца-ца».

Вот и весь сказ, а радости-то! Ржунимагу!

Те, кому хотя бы за тридцать, должны помнить «страшилки» — эдакие лимерики советского разлива. В конце девяностых годов прошлого века страшилки, которым, казалось, не будет конца, вдруг в одночасье исчезли. Я почти уверен, что пропали они из-за того, что смерть —прежде в представлении советских людей если и не совсем абстрактная, то весьма далекая и по большей части естественная — с наступлением эпохи «перестройки» стала ломиться в каждую дверь. Причем смерть ровно такая, как была в страшилках: с расчлененкой, разбрызганными по потолку мозгами, раскатанными по полу кишками. И смеяться над этим стало не только безбожно, но и попросту страшно. Совсем не смешно стало.

Теперь смерть —наша постоянная спутница, мы к ней привыкли, как к родной: редко кто перестает жевать, наблюдая в новостной программе очередную кровавую бойню или катастрофу, представленную во всех подробностях. Куда ж без смерти? Она теперь вроде тещи — противная, конечно, но не гнать же на улицу! И вот возвращается гробовой хохот —только это уже не боязливое хихиканье советских пионеров, а гоготание прожженных патологоанатомов — пацтолом!

Уже целый телеканал с овощным названием эту тему «возделывает». Летят в стены автомобили, люди валятся с балконов, и все это называется простенько: «Смешно до боли». Действительно, животики надорвешь…

Психологи меж тем все бьются над теорией. Уже и этому типу смеха название придумали — «относительный». Дескать, рожден он относительностью, вернее —несоответствием меж тем, как должно быть, и как есть на самом деле.

Странно все же выходит: Салтыков-Щедрин смеялся относительно того, что там, где у человека должен находиться мозг, у иного градоначальника располагается механизм, производящий лишь две фразы. Мы же смеемся над тем, сколь ничтожны действующие лица относительно нас —наблюдающих за ними посредством телеэкрана. Чувствуете разницу? Салтыков-Щедрин не упивался превосходством, потому что невозможно гордиться тем, что ты сметливее нескольких болтов и гаек. И это, как выясняется, смех «абсолютный» —смех над тем, что просто смешно, без извлечения какой-либо личной выгоды в виде укрепления самооценки. Это смех Рабле, смех Гашека, смех Хармса…

Кто-то в черном фраке

Конечно, классификация смеха, равно как и рассуждения по поводу его природы — занятие неблагодарное: можно и так повернуть, и эдак. Над чем смеялись помянутые сочинители?

Мне кажется, что они и не смеялись вовсе, как не смеялся бы человек здравого рассудка, запертый в одной комнате с умалишенными. Рассказы про дурачков слушать —это одно, а когда к тебе руки тянут, глаза на тебя таращат — тут не до смеха. Да и вообще, если разобраться: не больно у них (у сочинителей этих) и веселая жизнь была, и умерли как-то не очень складно.

Мы же все рвемся смеяться, будь к тому повод или нет. Даже если не хочется, очень не хочется, доктор сказал — надо! Вот, например…

«Начните ближайшим утром с тренировки. Во время умывания перед зеркалом растяните губы в улыбке. Произнесите несколько приятных слов, например: «Я хороший, я красивый, я веселый». Улыбнулись? Повторите улыбку несколько раз. Чем чаще будете тренироваться, тем лучше».

Что-то совсем грустно от тренинга этого сделалось. Неужели без кривляния перед зеркалом нельзя найти повод для улыбки?

Улыбаются же маленькие дети, да что там улыбаются — хохочут. И не над кем-либо, а просто потому, что солнце, потому что птичка на ветке, мама рядом. И младенцам все равно —относителен их смех или абсолютен. Какая разница? Вся жизнь впереди — разберемся.

А если жизнь позади, и даже смерть уже не смешит, потому как она не относительна, а более чем абсолютна, и не чья-нибудь смерть, а своя — персональная? Известны и такие случаи. Рассказывают, что, выслушав неутешительный диагноз, поэт Михаил Аркадьевич Светлов (да, тот самый, что написал «Гренаду») из больницы позвонил подруге, писательнице Лидии Борисовне Либединской:

—Старуха, привези мне пива.

—Пива?!

—Да. Рак, похоже, у меня уже есть.

Удачная ли шутка — не возьмусь судить. Относительный или абсолютный смех — вообще плевать. Дело не в этом. Светлов не шутил: ему не до шуток было. Он смеялся, причем не над кем-либо, а над собственной жизнью и смертью. Думаю, ему было тяжело, и он не улыбался, но все равно смеялся. Смех, запертый внутри, да такой, чтобы и через полвека — мороз по коже. Злой, безжалостный но, по-моему, достойный уважения смех. Думается, теперь так смеяться не умеют. Теперь вообще редко смеются — все больше ржут.

Вспомним фильм Михалкова «12», монолог 8-го присяжного заседателя, которого играет Михаил Ефремов:

«Вот он где уже, ваш смех! Вы же посинели уже, как удавленники, от вашей ржачки! Вам смешно, вы смеетесь везде, всегда, надо всем. Жизнь, смерть, цунами, землетрясение, а вы ржете! Полстраны замерзло — хахаха! Милиционер убит — хахаха! Пять миллионов детей без призора — хахаха! А почему смеетесь, почему хахаха? Потому что когда серьезно, вам страшно…».

Сетовать по поводу падения нравов и измельчания народца — дело неоригинальное, неблагодарное и бесперспективное, в каком бы контексте данные явления ни рассматривались. О том, что смеха больше нет, а есть в лучшем случае «ржунимагу», говорили неоднократно, как и о том, что не так страшен Петросян с учениками в сравнении с шутниками нынешними. По крайней мере, Петросяна «выпускали» в определенное время в определенном месте и в строго определенном количестве. Теперь же «ржунимагу» повсюду. Помимо вала якобы юмористических программ, ржут еще и там, где ржать вроде как и не пристало — в новостях, в передачах про здоровье, моду, во время спортивных трансляций. Ну, а во время ток-шоу как не поржать? Есть уже профессиональные юмористы среди чиновников и политиков. Перечислять их не стану — все они отметились с юморесками не раз и не два. Те, кого телевидение вниманием не слишком балует, в стороне не остаются — 

Твиттер им в помощь!

Смеются абсолютно все — относительно всех и вся, но только не над собой. Я бы не стал останавливаться на этой примете времени, если бы не одно обстоятельство: все смеются, а смеяться-то абсолютно не над чем. Вы наверняка заметили: в России исчезли анекдоты. Поручик Ржевский убит на дуэли или умер от цирроза, сварливые тещи одряхлели, пали, задавленные рогами мужья, похождения распутных жен померкли перед современными светскими хрониками, а чтобы рассказывать анекдоты про Чапаева и Брежнева, надо хотя бы знать, кто это такие. Ничего и никого… Только помянутые восьмым присяжным заседателем цунами, беспризорники и еще… тотальный идиотизм. Но чтобы смеяться над тотальным идиотизмом надо как минимум быть Гашеком. Остается смерть. Но чтобы смеяться над смертью, надо быть Светловым. Нет Светлова. И имеем мы, то, что имеем: довольных собой и жизнью профессиональных хохмачей, начинавших явно с растягивания губ перед зеркалом под попугайскую мантру «Я хороший, я красивый, я веселый». Они очень веселые, очень красивые, только от шуток их, похоже, уже самой смерти не по себе.

Не буду углубляться в подробности памятного скандала вокруг радиостанции «Маяк» — о нем много говорили прошлой осенью. Напомню лишь: во время эфира программы «Болячки» группа ведущих во главе с заслуженным артистом России, взрослым, к слову, мужчине — за пятьдесят — потешалась над словами доктора, пытавшегося рассказать о тяжелом наследственном заболевании, летальность исхода при котором составляет минимум 60%. В основном погибают дети в первые годы жизни. Особо по вкусу заслуженному артисту России пришлось сообщение о возникающих у больных жестоких проблемах с дефекацией. Кал — это же песня! Какой простор для ржунимагу! И компания оторвалась, представляя, как можно выковыривать кал из больного ребенка штопором… Справедливости ради скажу — индустрия смеха в тот раз дала осечку: отдельные представители общественности возмутились. Заслуженный артист был уволен, но прежде сообщил, что «никого не пытался оскорбить» и действовал строго в рамках «формата» программы.

Если вы думаете, что это и есть то самое дно, к которому мы столько лет упорно стремились, то ошибаетесь. Разумеется, вокруг случившегося развернулась полемика — глумились над больными или нет? Здесь, конечно, без лингвистической экспертизы не обойтись, чтобы решить: штопором в прямую кишку — шутка или издевка? Ну, уж какие мозги, такие и вопросы —Салтыков-Щедрин предупреждал. Но не в этом в сущности дело. Защитники великовозрастных весельчаков (а такие нашлись, не сомневайтесь) позиции свои укрепляли тем, что не случись скандала в эфире — никто бы и слыхом о страшном недуге не слышал и денег бы больным детям не пожертвовал.

Денег в итоге пожертвовали — это тоже правда. Но, по мне, это и есть то самое дно. Если нам для того, чтобы пожалеть, надо унизить, не сомневайтесь —мы прибыли по назначению. Что же делать, как всплывать, как выкарабкиваться?

А как всегда — поржать. Хотя поржать на сей раз, пожалуй, не получится. Теперь «ржунимагу» не прокатит — придется смеяться каждому над собой, а не над тут же барахтающимися тещей, соседом, женой. Иначе никак. Иначе — вон оно, в черном фраке уже косой нам приветственно машет. Что это? Ба, да это же наше (простите — мое, отныне — только мое!) светлое будущее…

Михаил МАМАЛАДЗЕ 

planeta.moy.su

Рекламный блок

Прокомментировать

Вы должны быть авторизованы для комментирования.